Спектакль под знаком лошади 2006 фото

Театр на Малой Бронной

спектакль под знаком лошади 2006 фото

"Похождение" в Театре Табакова. Фото ИТАР-ТАСС "Похождение" по Н.В. Гоголю в Табакерке (Культура, ). . дверями являются посреди спектакля три настоящих лошади, мирно фыркающие и жующие сено. .. Образцова) - но знак ли это современного сценического звучания. Уникальный театр на природе, где актерами выступают не только люди, но и . «В лошадях ему нравилось то же, что и в людях. . Фото со спектакля Александры Гавриловой. Все фото вы можете найти в . Мы устроили опрос и выяснилось, что мало кто знаком с компанией . ВКонтакте © – Уникальный театр на природе, где актерами выступают не только люди, но и кони. Козерог самый крутой знак! #намвелесо#кони#театр.

Второе действие спектакля почти полностью ему посвящено. На кубах сидят присутствующие в зале суда — судебные приставы, судьи, прихожане местной церкви. Потом те же кубы складываются в подобие горы, на которой, как черные птицы, расположились судейские — судья Готорн Александр Никулинсудебные исполнители Дмитрий Варшавский и Егор Барановский. Они прекрасно понимают, что борются не за закон, а с тем, что может привести к смуте. Священнослужитель местный поддакивает во всем судье, приглашенный для изгнания дъявола пытается возвражать, но понимает, что ничего уже сделать.

Принципиальна маленькая мизансцена — сначала все в зале судебного заседания синхронно поднимают кружки с пивом и пью его, как роботы. Потом и приезжий священник делает тоже самое с той же машинальностью, как и. Многозначен эпизод с черными пальто, падающими с колосников. Она, как птицы резко и быстро вылетают сверху и тихо ложатся друг на друга, как гора вещей, снятых с людей. Несомненно, это можно рассматривать, как метафору. Да, это напоминает и кадры кинохроники, фото из фашистских концлагерей, где запечатлены были горы вещей, снятых с замученных в газовых камерах, умерших от голода или расстрелянных.

Но образ этот шире. Закончив свои монологи, положительные герои спектакля, как одеялом, укрываются черными, похоронного цвета пальто, а потом смешиваются с наброшенными на сцене вещами, как на кладбище, похороненные в могиле.

Но этим только обобщением мизансцена с черными пальто не ограничивается. Судья набрасывает на плечи приезжего священнослужителя охапку таких пальто, требуя, чтобы тот убедил фермера Проктора в том, что тот виноват, что он продал душу дьяволу. Логика тут очевидная — раз преподобный участвовал в качестве члена суда в разбирательствах, подписывал смертные приговоры, то на нем тоже лежит вина за казни людей, что и дает таким эффектным образом почувствовать судья Дэнфорт.

Сам же он, в таком же черном пальто, закрывающем все тело с головы до ног, мерзким существом, чей силуэт прожектором выведен на боковую стену, ползет, крадучись, по фанерным кубам. Еще незадолго до того его приспешники сидели на нем, как вороны, обсуждая, как добиться от обвиняемых нужные доказательства несуществующей вины, еще он со страшным криком просыпался на кровати из кубов и самоуверенно делился мыслями о ми-ло-сер-дии, успевая почистить зубы и выплевывать между произносимыми слогами воду изо рта.

А теперь он превратился в нечто животное, безымянное и гнусное, каким и был во время подготовки и проведения суда, что напоминает уже не о пьесе Миллера, а предвоенных жутких фантасмагориях Кафки, показывая явно и однозначно, во что превращается человек, его душа после участия в массовых расправах по заведомо ложным свидетельствам, квеветническим бредням и массовому помешательству, будь то призывы стать сверхлюдьми или лозунги о том, что суд не может ошибаться, что христианин не имеет сомневаться в вере, в том, что вера и право — одно и.

Сергей Голомазов поставил спектакль современный, по-театральному актуальный, но не ради прямолинейной злободневности, а потому, что текст классика американской литературы двадцатого века дал возможность через прошлое и чужое показать не только даже свое и недавнее, а вневременное, общечеловеческое, но вписанное в определенное время и существующее в ограниченном пространстве сцены ли, города ли, страны.

Лакуна бытия, или Страдание по правилам. Поставил спектакль молодой и достаточно успешный по недавним работам с Театре-студии под руководством Олега Табакова режиссер Михаил Станкевичпо блистательному по аутентичности тексту в переводе Елены Наумовой. Эта пьеса, чья премьерная во всех смыслах постановка прошла в Москве и в России, несколько сокращена режиссером.

Убраны некоторые моменты- наплывы-воспоминания, которые современны были для зарубежного зрителя, несколько реплик персонажей, несколько отвлекающих от основного развития сюжета. При том, что удалось сохранить драматичность интриги, напряженность диалогов и монологов, всегда с подтекстом, намеком, что прочитывается сразу, имея, однако, и некоторое дальнодействие, раскрываясь в том, как вроде бы неторопливо, но динамично и жестко разворачивается действие спектакля.

Марк Розовский - биография, информация, личная жизнь, фото, видео

Содержание его внешне достаточно логично и обыденно. Умер после болезни отец семейства — Симон Вейнбер спектакль играется на Малой сцене, и одной из составляющих декорации его является холмим с опавшими красными листьями на нем в правом углу небольшого пространства, на котором развиваются события одного субботнего вечера в ноября накануне большого религиозного праздника по католическому календарю.

Осиротевшими остались трое взрослых его детей: Почтить память ушедшего из жизни приехали дядя по матери, Пьер, его жена- Жюльена, а также бывшая любовница Алекса, с которой он не виделся три года, Элиза.

спектакль под знаком лошади 2006 фото

Уход близкого человека создал во всех, и прежде всего в его детях, ощущение пустоты, как всегда бывает в таких случаях. И вот это новое качество их жизни, как открытый ящик Пандоры, что известно по античным мифам, выпустил наружу прошлые ссоры, конфликты, комплексы, разочарования и надежды, разразившись грозой, которая, как и в природе, постепенно, подобно тучам, сгущалась в репликах, которыми обменивались персонажи этой переводной пьесы, чтобы разрешится грозой-конфликтом, а затем -и катарсисом, пусть и временным, но всеми ожидаемым.

А также — поэтичным. По сути ведь, все шесть героев ее, и, прежде всего, Натан, Эдит и Алекс прощаются после похорон отца с прежним характером взаимоотношений друг с другом, которые не столь простыкак могло бы показаться. Алекс, к слову говорит, что для него Натан всегда был во всем примером и героем, о котором он читал в детских книгах. Но потом, когда между братьями встала женщина, жившая с младшим, а любившая старшего, прежней идиллистичности не осталось места в их взаимоотношениях.

Эдит, которую явно и отец их недолюбливал, так и осталась старой девой хотя и Натан и Алекс не женились по названной выше причине. Всем им надо привыкать к тому, чтобы уже без отца выстраивать друг с другом диалог, не опираясь на его тираническое поведение, не ссылаясь на то, что ему было приятно или наоборот, а, наконец, почувствовать себя истинно взрослыми людьми, которым дано прожить остаток жизни, так сказать, самостоятельно, без поисков оправдания в диктате отца, без рефлексий по любому поводу — мужественно, четко и так, как им вроде бы всегда при жизни отца хотелось бы, но не получалось по объективным и иным причинам.

Понятно, что все трое уже явно не молодых людей каждый в своем роде инфантильны -меньше остальных Натан, больше остальных Эдит и Алекс. И это тоже стало теперь необходимым преодолевать, поскольку надеяться придется только на самих.

Вот как Алекс ближе к финалу действия определяет у Ясмины Реза суть того конфликта, который ее движет: Мы — цивилизованные люди, мы страдаем по правилам, каждый сдерживается, никаких трагедий.

А при этом — всё не так, а совсем иначе, но почти тихо до кульминационных моментов, имеющихся в пьесе у каждого персонажа. По ходу полуторачасового с небольшим времени, пока идет спектакль, каждый из них вспоминает что-то из детства, нередко — неприятное, даже обидное, а также то, как они были и что чувствовали в последние недели и днинаходясь время от времени с отцом. Во время диалогов и монологов, порой прямо у его могилы или на террасе дома, в имении отца, где и происходит основное действие спектакля, трое по отдельности обращаются к отцу то с горькими интонациями, то с криками до истеричности.

То есть, так или иначе, они словесно воссоздают различные периоды своей жизни в имении отца, его. Этому способствует и присутствие трех других персонажей: Так кажется, между тем, на первый взгляд, пока не замечаешь постепенно, что в таковом качестве выступает не Элиза, а Эдит, тихая, свыкшаяся со своим одиночеством женщина. Стоит в качестве небольшого отступления отметить два важных аспекта пьесы: Например, Алекс говорит, что была бы его воля, он продал бы имения, потому он не считает правильным волю отца похоронить его рядом с домом; а Эдит своей замороченностью и латентным одиночеством похожа на Ольгу, учительницу, потом директора женской гимназии, столь же несчастной, как и остальные сестры.

Во-вторых, при всем том, что режиссеру удалось прекрасно выстроить ансамблемую игру, и все участники спектакля — Владимир Яворский НатанДмитрий Цурский АлексАлександр Макаров ПьерТатьяна Кречетова Жюльена и Мариэтта Цигаль-Полищук Элизакак и Дарья Грачева Эдит создают редкий на театре эффект присутствия, правдоподобия происходящего перед зрителями на небольшом пространстве прямо перед ними, все же точно понята и передана авторская позиция: Эдит — именно тот человек, к которому сходятся все нити мыслей и чувств родственников, собравшихся помянуть Симона Вейнбера.

И совершенно очевидно, что именно игра Дарьи Грачевой в роли Эдит стала связующим звеном всего, что открывается в репликах всех персонажей пьесы Ясмины Реза. Несомненно, что для Дарьи Грачевой эта роль является этапной.

Но, если там трагизм персонажа, драматизм поведения задан образом судебного разбирательства из-за навета о продаже души дьяволу, то во французской пьесе классика послевоенного времени такой же, если не больший драматизм, находитсятак сказать, внутри поведения героини Дарьи Грачевой.

И она по ходу роли постепенно, неэмоционально почти, с небольшой переменой интонации, ритма фразы, тем, что вдруг переходит на французский или хочет в негодовании высказать Элизе все, что о ней думает, все, что ей самой привелось пережить в этом неласковом для нее и других доме, выходит из занятости бытовыми делами — приготовлением жаркого с овощным рагу, расспросов, будничных дел.

Она здеськак и все остальные, будто заново проживает четыре с небольшим десятилетия собственной жизни, в которой, в сравнении с тем, что было у всех остальных, не было ничего, чем она могла бы оправдать свое одиночество, неустроенность и машинальность проживания здесь, в имении, как и всегда, с рождения до этого неприветливого дня.

Вот она, как ребенок с чтением стишков, встает на стул прекрасный режиссерский ход, нюанс, которых в этой постановке многои рассказывает Жюльена и Элизе, как в 39 лет провела ночь с начальником отдела кадров на службе, где тогда работала. Эта ночь не имела продолжения, как и отношения в итальянцем Жаном, агентом по продаже вин. Со слов о звонке его и о том, что он должен по делам уехать в Лондон, она начинает издалека свой разговор о любовных отношениях в её понимании.

Отец не хотел почему-то Жана, называл — Месье Це-Це, смеялся над чувствами к нему Эдит, что передалось и ее братьям. Не случайно ведь, в разговоре с Жюльеной, которая убеждает ее приводит себя в порядок, выглядеть красиво не для других, а для себя, Эдит у Ясмины Реза говорит следующее: Что не мешает ей в самом конце спектакля сообщить, что в этот вечер Жан приедет к ними останется ночевать. Из этого не следует, что перед ними счастливое разрешение давно назревшего ожидания и исполнения желаний.

Скорее всего, нет, поскольку это именно ощущение свободы и выработке нового мироощущения в период опустошенности из-за смерти отца. Тем не менее, фраза эта звучит после того, как Натан и Алекс, вспомнив молодость, чуть ли ни детскими голосами воспроизводят кличку, которую дал Жану их отец.

Эдит сообщила Элизе о смерти отца, имея в виду, что приедет в имение Натан и Алекс. И она же говорит Элизе, что ее приезд — полное сумасшествие. Она выпытывает у Натана правду о маникюрше, которая стала любовницей отца, и то, как в день похорон между Натаном и Элизой возникло и было реализовано страстное желание близости, копившееся не один год. Эдит общается со всеми героями, оказавшимися в тот день под одной крышей.

Она думает, кому оставить ключ, когда все уедут, когда отходит от станции поезд, на котором Элиза может возвратиться домой, поскольку ее машина вдруг сломалась и из-за выходных и праздника никто не хочет ее чинить.

Именно Эдит занимается домом, поскольку все хозяйство на. И потому она сообщает, что надо натопить комнату, где останется ночевать, несмотря на две попытки покинуть этот дом Элиза.

А потом срывается на хлесткую реплику, называя ту девкой, когда узнает, что первую ночь после прощания с отцом Натан проведет с нею у себя в комнате.

Здесь вырвалось наружу то, что подспудно присутствовало в ее душе, что ей самой не было так испытано. Вероятно, примешалось тутко всему прочему, и ее ревность к Элизе, поскольку Эдит по-своему любила своих братьев. Как и то, что они не отдавали должного уважения ни к ее привязанности к ним, ни к тому, что ей хотелось связать жизнь, устроить подобие семейного счастья с тем, кого в семья принято было высмеивать.

А потом именно Эдит одной репликой, скорее даже — словесным жестом — не уезжай — просит Элизу остаться. И после того, как Элиза во второй раз возвращается с дороги, попав с Натаном в дождь, именно она первой предлагает ей свитер, чтобы та согрелась, что потом сделают все наперебой.

А в самом начале спектакля она же пикировалась с Алексом, который сварил невкусный кофе, не зная, где найти его, поскольку редко бывал в имении, а оно держалось на Эдит последнее время. И Эдит, вроде бы буднично, выясняет все, что имеет отношение к поломке машины Элизе, желая и не желая, чтобы та уехала. Вероятнее всего, к Элизе у Эдит столь же непростые чувства, как к братьям.

И есть женская ревность, но иного рода, ведь Элиза смогла, пусть и с надрывом и не совсем правильно по ее пониманию жизни, испытать то, что Эдит так и не привелось испытать. Конечно, можно сказать, что Элиза — антипод Эдит, что есть правда, но не.

Норма здесь — Жюльена, а Эдит и Элиза крайности женского поведения. Спектакль по пьесе Артура Миллера, написанной 65 лет назад, в том числе и по личным впечатлениям автора от допросов комиссии по антиамериканской деятельности, мог бы быть публицистическим, обращенным в недавней российской истории.

Мария Данилова, художник по костюмам, придумала их в духе, скажем семидесятых годов — тройки, светлые плащи, и чуть удлиненные пальто у мужчин, кофты и длинные юбки — у женщин, что имеет столь же европейский, сколь и американский образ.

Только девушкикак уже говорилось, одеты в белое, что должно как бы символизировать их невинность. Минималистична и декорация, созданная Николаем Симоновым. Основное пространство сцены свободно, напоминая большую комнату в фермерском доме и потом уже — зал суда.

На заднем плане — до потолка светлая стена с круглыми отверстиями, что напоминает увеличенную до невероятного масштаба перфокарту, что снова есть намек на недавнее прошлое с началом работы на ЭВМ. За дырчатой стеной — белый занавес, в проем там уходят персонажы спектакля по мере действия. Из-за занавеса через тот же проем в стене-перфокарте они выходят на сцене, когда это нужно по роли. За белым занавесом несколько раз под современную электронную?

Основная часть декорации — большая доска и фанерные кубы. Это символизирует и выступление на площади, и опасный цирковой номер, вероятно, поскольку тут, как в годы репрессий в СССР — шаг вправо, шаг влево — смерть. В доме же фермера Джона Проктора длинная доска — стол, который реально, визуально и символически разделяет мужа и жену. И здесь только немногие, практически единицы, смелы и мужественны, остальные же поддаются на общую кампанию очернительства, подыгрывая судебному производству.

Второе действие спектакля почти полностью ему посвящено. На кубах сидят присутствующие в зале суда — судебные приставы, судьи, прихожане местной церкви. Потом те же кубы складываются в подобие горы, на которой, как черные птицы, расположились судейские — судья Готорн Александр Никулинсудебные исполнители Дмитрий Варшавский и Егор Барановский.

Они прекрасно понимают, что борются не за закон, а с тем, что может привести к смуте. Священнослужитель местный поддакивает во всем судье, приглашенный для изгнания дъявола пытается возвражать, но понимает, что ничего уже сделать. Принципиальна маленькая мизансцена — сначала все в зале судебного заседания синхронно поднимают кружки с пивом и пью его, как роботы. Потом и приезжий священник делает тоже самое с той же машинальностью, как и.

Многозначен эпизод с черными пальто, падающими с колосников. Она, как птицы резко и быстро вылетают сверху и тихо ложатся друг на друга, как гора вещей, снятых с людей. Несомненно, это можно рассматривать, как метафору. Да, это напоминает и кадры кинохроники, фото из фашистских концлагерей, где запечатлены были горы вещей, снятых с замученных в газовых камерах, умерших от голода или расстрелянных. Но образ этот шире. Закончив свои монологи, положительные герои спектакля, как одеялом, укрываются черными, похоронного цвета пальто, а потом смешиваются с наброшенными на сцене вещами, как на кладбище, похороненные в могиле.

Но этим только обобщением мизансцена с черными пальто не ограничивается.

спектакль под знаком лошади 2006 фото

Судья набрасывает на плечи приезжего священнослужителя охапку таких пальто, требуя, чтобы тот убедил фермера Проктора в том, что тот виноват, что он продал душу дьяволу. Логика тут очевидная — раз преподобный участвовал в качестве члена суда в разбирательствах, подписывал смертные приговоры, то на нем тоже лежит вина за казни людей, что и дает таким эффектным образом почувствовать судья Дэнфорт.

Сам же он, в таком же черном пальто, закрывающем все тело с головы до ног, мерзким существом, чей силуэт прожектором выведен на боковую стену, ползет, крадучись, по фанерным кубам.

Год лошади - созвездие Скорпиона (2004)

Еще незадолго до того его приспешники сидели на нем, как вороны, обсуждая, как добиться от обвиняемых нужные доказательства несуществующей вины, еще он со страшным криком просыпался на кровати из кубов и самоуверенно делился мыслями о ми-ло-сер-дии, успевая почистить зубы и выплевывать между произносимыми слогами воду изо рта.

А теперь он превратился в нечто животное, безымянное и гнусное, каким и был во время подготовки и проведения суда, что напоминает уже не о пьесе Миллера, а предвоенных жутких фантасмагориях Кафки, показывая явно и однозначно, во что превращается человек, его душа после участия в массовых расправах по заведомо ложным свидетельствам, квеветническим бредням и массовому помешательству, будь то призывы стать сверхлюдьми или лозунги о том, что суд не может ошибаться, что христианин не имеет сомневаться в вере, в том, что вера и право — одно и.

Сергей Голомазов поставил спектакль современный, по-театральному актуальный, но не ради прямолинейной злободневности, а потому, что текст классика американской литературы двадцатого века дал возможность через прошлое и чужое показать не только даже свое и недавнее, а вневременное, общечеловеческое, но вписанное в определенное время и существующее в ограниченном пространстве сцены ли, города ли, страны.

Лакуна бытия, или Страдание по правилам. Поставил спектакль молодой и достаточно успешный по недавним работам с Театре-студии под руководством Олега Табакова режиссер Михаил Станкевичпо блистательному по аутентичности тексту в переводе Елены Наумовой. Эта пьеса, чья премьерная во всех смыслах постановка прошла в Москве и в России, несколько сокращена режиссером.

Убраны некоторые моменты- наплывы-воспоминания, которые современны были для зарубежного зрителя, несколько реплик персонажей, несколько отвлекающих от основного развития сюжета. При том, что удалось сохранить драматичность интриги, напряженность диалогов и монологов, всегда с подтекстом, намеком, что прочитывается сразу, имея, однако, и некоторое дальнодействие, раскрываясь в том, как вроде бы неторопливо, но динамично и жестко разворачивается действие спектакля.

Содержание его внешне достаточно логично и обыденно. Умер после болезни отец семейства — Симон Вейнбер спектакль играется на Малой сцене, и одной из составляющих декорации его является холмим с опавшими красными листьями на нем в правом углу небольшого пространства, на котором развиваются события одного субботнего вечера в ноября накануне большого религиозного праздника по католическому календарю.

Осиротевшими остались трое взрослых его детей: Почтить память ушедшего из жизни приехали дядя по матери, Пьер, его жена- Жюльена, а также бывшая любовница Алекса, с которой он не виделся три года, Элиза. Уход близкого человека создал во всех, и прежде всего в его детях, ощущение пустоты, как всегда бывает в таких случаях. И вот это новое качество их жизни, как открытый ящик Пандоры, что известно по античным мифам, выпустил наружу прошлые ссоры, конфликты, комплексы, разочарования и надежды, разразившись грозой, которая, как и в природе, постепенно, подобно тучам, сгущалась в репликах, которыми обменивались персонажи этой переводной пьесы, чтобы разрешится грозой-конфликтом, а затем -и катарсисом, пусть и временным, но всеми ожидаемым.

А также — поэтичным. По сути ведь, все шесть героев ее, и, прежде всего, Натан, Эдит и Алекс прощаются после похорон отца с прежним характером взаимоотношений друг с другом, которые не столь простыкак могло бы показаться.

Алекс, к слову говорит, что для него Натан всегда был во всем примером и героем, о котором он читал в детских книгах. Но потом, когда между братьями встала женщина, жившая с младшим, а любившая старшего, прежней идиллистичности не осталось места в их взаимоотношениях. Эдит, которую явно и отец их недолюбливал, так и осталась старой девой хотя и Натан и Алекс не женились по названной выше причине.

Всем им надо привыкать к тому, чтобы уже без отца выстраивать друг с другом диалог, не опираясь на его тираническое поведение, не ссылаясь на то, что ему было приятно или наоборот, а, наконец, почувствовать себя истинно взрослыми людьми, которым дано прожить остаток жизни, так сказать, самостоятельно, без поисков оправдания в диктате отца, без рефлексий по любому поводу — мужественно, четко и так, как им вроде бы всегда при жизни отца хотелось бы, но не получалось по объективным и иным причинам.

Понятно, что все трое уже явно не молодых людей каждый в своем роде инфантильны -меньше остальных Натан, больше остальных Эдит и Алекс.

спектакль под знаком лошади 2006 фото

И это тоже стало теперь необходимым преодолевать, поскольку надеяться придется только на самих. Вот как Алекс ближе к финалу действия определяет у Ясмины Реза суть того конфликта, который ее движет: Мы — цивилизованные люди, мы страдаем по правилам, каждый сдерживается, никаких трагедий. А при этом — всё не так, а совсем иначе, но почти тихо до кульминационных моментов, имеющихся в пьесе у каждого персонажа. По ходу полуторачасового с небольшим времени, пока идет спектакль, каждый из них вспоминает что-то из детства, нередко — неприятное, даже обидное, а также то, как они были и что чувствовали в последние недели и днинаходясь время от времени с отцом.

Во время диалогов и монологов, порой прямо у его могилы или на террасе дома, в имении отца, где и происходит основное действие спектакля, трое по отдельности обращаются к отцу то с горькими интонациями, то с криками до истеричности. То есть, так или иначе, они словесно воссоздают различные периоды своей жизни в имении отца, его.

Этому способствует и присутствие трех других персонажей: Так кажется, между тем, на первый взгляд, пока не замечаешь постепенно, что в таковом качестве выступает не Элиза, а Эдит, тихая, свыкшаяся со своим одиночеством женщина. Стоит в качестве небольшого отступления отметить два важных аспекта пьесы: Например, Алекс говорит, что была бы его воля, он продал бы имения, потому он не считает правильным волю отца похоронить его рядом с домом; а Эдит своей замороченностью и латентным одиночеством похожа на Ольгу, учительницу, потом директора женской гимназии, столь же несчастной, как и остальные сестры.

Во-вторых, при всем том, что режиссеру удалось прекрасно выстроить ансамблемую игру, и все участники спектакля — Владимир Яворский НатанДмитрий Цурский АлексАлександр Макаров ПьерТатьяна Кречетова Жюльена и Мариэтта Цигаль-Полищук Элизакак и Дарья Грачева Эдит создают редкий на театре эффект присутствия, правдоподобия происходящего перед зрителями на небольшом пространстве прямо перед ними, все же точно понята и передана авторская позиция: Эдит — именно тот человек, к которому сходятся все нити мыслей и чувств родственников, собравшихся помянуть Симона Вейнбера.

И совершенно очевидно, что именно игра Дарьи Грачевой в роли Эдит стала связующим звеном всего, что открывается в репликах всех персонажей пьесы Ясмины Реза. Несомненно, что для Дарьи Грачевой эта роль является этапной. Но, если там трагизм персонажа, драматизм поведения задан образом судебного разбирательства из-за навета о продаже души дьяволу, то во французской пьесе классика послевоенного времени такой же, если не больший драматизм, находитсятак сказать, внутри поведения героини Дарьи Грачевой.

И она по ходу роли постепенно, неэмоционально почти, с небольшой переменой интонации, ритма фразы, тем, что вдруг переходит на французский или хочет в негодовании высказать Элизе все, что о ней думает, все, что ей самой привелось пережить в этом неласковом для нее и других доме, выходит из занятости бытовыми делами — приготовлением жаркого с овощным рагу, расспросов, будничных дел.

Она здеськак и все остальные, будто заново проживает четыре с небольшим десятилетия собственной жизни, в которой, в сравнении с тем, что было у всех остальных, не было ничего, чем она могла бы оправдать свое одиночество, неустроенность и машинальность проживания здесь, в имении, как и всегда, с рождения до этого неприветливого дня.

Но потом я бросил записи. И не столько потому, что ужимки и прыжки стали в конце концов повторяться. А потому, что они никак не желали складываться в какую-то последовательность, в читаемую тему. Они так и не превратились в роль, оставшись неосмысленным и потому утомительным набором голосо- и телодвижений. Спектакль достигает своего апофеоза, когда на сцене встречаются два супертяжеловеса рейтингов популярности — Сергей Безруков и Олег Табаков, играющий Плюшкина.

Надо сказать, что господин Карбаускис зачем-то "разменял" актеров Табакова и Плотникова. Борис Плотников, которого легко представить себе в роли Плюшкина, сыграл Собакевича, а худруку МХТ отдали роль "прорехи на человечестве"; якобы оригинальность обернулась неудобством. Поединок идет без правил, без руля и без ветрил, без Гоголя и без Карбаускиса.

Честно говоря, в какой-то момент этой сцены я почувствовал легкое головокружение, потому что совсем перестал понимать, Табаков ли это говорит голосом Безрукова, или Безруков — голосом Табакова, или они оба говорят каким-то третьим голосом. Видимо, это та область частот, в которой звезды напрямую общаются со своим электоратом, и театральным обозревателям в эти диапазоны лезть нечего — аппаратура не фиксирует. Мне кажется, что в современной театральной ситуации и серьезным режиссерам скоро тоже нечего будет делать в указанных диапазонах.

Раньше ведь как происходило: Сегодня и ставки делать не надо, не сможет, потому что штампы игры и штампы с цифрами на билетах слишком связаны. Может быть и заключается в этом какая-то сермяжная правда: Табакова, но спектакль Миндаугаса Карбаускиса вмонтирован в сцену МХТ так прочно, что идея играть его на разных площадках выглядит даже более странной, чем назначение Сергея Безрукова на роль Чичикова. До премьеры, кстати, не было известно больше ничего, и публике оставалось гадать: Задача хамелеонничать и отражать, как зеркало, всех прочих персонажей провалена актером так безнадежно, что любой сценический дуэт обессмысливается.

Программка между тем выглядит роскошно: Худой и осанистый Собакевич позволяет угадать, что каждую роль Миндаугас Карбаускис сочинял как жесткий корсет. Отец ты мне, мать, брат? Но мысль не отыграна, а значит, неприкаянность маленького Чичикова неизбежно будет выглядеть сентиментальным штрихом, не слишком уместным в подчеркнуто жесткой структуре спектакля.

Грязь, совершенно буквальная, толстым слоем лежит по всей авансцене, так что ходить по ней можно только в валенках с калошами, надетыми поверх обычной обуви.

Стул, помещик, баба

Остальное пространство сцены отрезано обшарпанной стеной. Оставив валенки в грязи, Чичиков открывает дверь и заходит в пустой дом Манилова; стена при этом уезжает в сторону, но за ней оказывается точно такая же, скрывающая дом Собакевича, где, разумеется, будет то же.

спектакль под знаком лошади 2006 фото

Интерьеры, которые открываются по ходу действия, разнятся только парой деталей: Упрощенная Дантова схема, круги ада в разрезе. Они стоят в клубах пара, фыркают и жуют сено. На них нет всадников, но откуда эта тройка явилась, спрашивать излишне. Между прочим, когда этот фокус повторят на другой сцене, из него исчезнет доля шутки, которая уравновешивает апокалиптическую картину. В роли Чичикова — Сергей Безруков. Сюжет из школьной программы, скорее всего, отложился в памяти: Все это с единственной и понятной всякому россиянину целью — заложить их потом в опекунский совет, разумеется, как живых и срубить с государства, к примеру, по рублей за душу.

Всех мечтаний Чичикова достает на тысяч рублей прибыли. Слова Табакова, сказанные накануне премьеры, что Чичиков, мол, не бандит, не преступник, а вполне даже нормальный предприниматель, несколько расходятся с сегодняшним — во всяком случае, декларируемым — отношением к такого рода предприятиям со стороны государства.

Одного предпринимателя — опять-таки, если верить декларациям — за такое вот честное ведение дел отправили в Сибирь на 9 лет. Впрочем, политических аллюзий в спектакле Карбаускиса днем с огнем не сыскать. Спектакль, надо заметить, разворачивается по преимуществу в сумеречном освещении, как будто бы описываемая Россия пребывает в некоторой мгле впрочем, не положусь, что и тут какие-то реминисценции вели за собой художника по свету Дамира Исмагилова.

Если судить по сценографии Сергея Бархина, не Америка, а Россия — страна контрастов. Вот кресло с витыми ручками, обтянутое малиновым шелком, а вот — голая дранка стен, вот — изящные платья у помещиков даже Плюшкин, не считая драного халата, одет вполне себе ничегоа вот — широкой лентой вдоль всей сцены — глубокая русская грязь, по которой без калош не пройти.

Грязь чавкает под ногами, задавая звук и ритм спектакля. Своей неизбежностью и неизменностью они открывают безрадостную перспективу российской жизни, в которой единственное светлое пятно — конечно, Чичиков с его детскими фантазиями. Даже если бы фантазия завела нашего героя много дальше мертвых душ, то и тут обаяния его хватило бы, чтобы свести с панталыку благонамеренных и практичных помещиков.

Многое сделано как будто бы с единственной целью — поломать стереотипы: Собакевич не толст, а худ, почти истощен, а Плюшкин — напротив, упитан, и ясно, что экономит на других, но не на. Коробочка Ольга Блок-Миримская — чрезвычайно сластолюбива и вполне еще хороша.

Только у Гоголя в каждом доме Чичикова встречает не только веселье. Взять, к примеру, Плюшкина.

Розовский, Марк Григорьевич — Википедия

Табаков с успехом отыгрывает все смешное, что только можно было найти. Но ведь Плюшкин не только скопидом. Брошенный родными, одинокий старик, боящийся нищеты… Как это понятно среднестатистическому россиянину! Как далеко от того, что играет Табаков… В эти минуты больше сочувствуешь не Плюшкину, а Павлу Ивановичу Чичикову, которому того и гляди придется кусать черствый и плесневелый пряник или пить, отталкивая языком мух, плюшкинскую наливку.

Его движения души всегда понятны. Когда чуть ли не губернатор спрашивает его, желает ли он купить крестьян с землею, Чичиков косится в сторону чавкающей грязи и морщится: Право, с мертвыми меньше хлопот!

спектакль под знаком лошади 2006 фото

С точки зрения формы спектакль следует назвать изощренным. Но на середине почти каждого визита Чичикова, где на смену одному аттракциону приходит другой, возникает вдруг ощущение некоторой недостаточности. Не фантазии, а смысла. К внешней форме хочется какого-то понятного и желательно серьезного содержания. Кончается история всеобщим и, надо понимать, вечным сном. На сцену снова является Чичиков-дитя, в пальтишке и картузе, и приспосабливается на отцовских коленях.

Возможно, мысль постановщика заключалась в том, что Чичиков — просто мечтатель? История постановок поэмы Гоголя в русском театре ХХ века насчитывает много знаменитых имен и ни одной удачи.

Но целостного и сценически убедительного прочтения не удалось дать ни Станиславскому, ни Эфросу, ни Любимову, ни Фоменко. Хотя от каждого прикосновения к тексту и оставались блестки актерских удач или художественные прозрения.

От нынешней мхатовской постановки явно останется сценография Сергея Бархина. На авансцене выстроены стены, на которых после ободранной штукатурки видна дранка и остались массивные деревянные двери. После первой картины Чичикова с секретарем стены разъезжаются, открывая более дальний план: Потом следующий план — гостиная Собакевича.

И так, с постепенным сужением перспективы, выстраивается панорама планов, завершающаяся каким-то невероятным сеновалом, где живые лошади жуют сено. Напугали ли неудачи предшественников Миндаугаса Карбаускиса или, наоборот, раззадорили — вопрос открытый. При обращении к тяжелой штанге перед желающим ее поднять открываются две возможности.

Можно подкачать мускулы и, напрягшись изо всех сил, попытать счастья, положившись на себя и на удачу. А можно облегчить штангу и поднять ее безо всяких хлопот. В подходе к классическому произведению рецепты те. Юмор навязчив и незамысловат. Вот здоровенный и очень высокий слуга нависает над маленьким Павлом Ивановичем Чичиковым.

Здесь смешно ходят, смешно сидят, говорят, то шепелявя, то присвистывая. Режиссер выстраивает скрупулезную партитуру самых разнообразных трюков. Буквально каждое слово персонажей сопровождается какой-нибудь занятной фенечкой. Вот Манилов — Алексей Усольцев сольется с женой в пятиминутном поцелуе прямо посередь реплики. Вот Плюшкин — Олег Табаков шикарным жестом продемонстрирует халат, подаренный дочерью, накинув на себя нечто совсем не по размеру и невообразимое по форме.

То Ноздрев — Дмитрий Куличков, играя в шашки, уляжется поперек ручек кресла и так в горизонтально положении зависнет над доской. То Чичиков — Сергей Безруков засеменит, комически пригнется или встанет на цыпочки, скорчит уж совсем богопротивную или умильную рожу.

Красуясь, снимет чуть великоватый картуз, вскинет набриолиненную голову и с чувством подмигнет в зрительный зал: Актер демонстрирует прекрасную физическую подготовку: От Гоголя остались небольшие островки с некоторым количеством забавных словечек. Предвидя неизбежное утомление от однообразия приемов, постановщик в преддверии финала наносит публике сильный удар, выводя на сцену натуральных лошадей. Мирно жующие сено лошади, такие реальные рядом с костюмированными персонажами, весьма напоминающими ряженых, укоризненно смотрят в зрительный зал.

Устав от собственных героев, режиссер в финале укладывает их спать. И во вновь открывшейся панораме мы увидим мирно спящую Русь-Лукоморье.

И напрасно пытаться разгадать, что сей сон значил. Известия10 апреля года Елена Ямпольская Путешествие менагера 7 апреля случились два события, повязанные косвенными, но явными узами. Рост - 50 см, вес - г. Продолжительность спектакля - 2 часа, вес в масштабах текущего сезона - значительный, но не великанский.

Оба младенца чувствуют себя хорошо. Дай им бог расти побыстрее и меняться только в лучшую сторону. Про Машу Табакову пока может рассказать только виновник ее появления на свет. Что касается премьеры Карбаускиса, полный отчет перед вами. Инсценировка выполнена самим режиссером. В композиции отчасти использованы "Мертвые души" Булгакова г.

Услышав из уст главного героя в адрес Ноздрева: Если бы не бэк-граунд в виде сериала "Есенин", мы бы, наверное, пропустили неполиткорректный выпад Чичикова - Безрукова мимо ушей. Дух вытравлен до стерильности, причем сознательно. В "Похождении" нет ни лирики, ни мистики, ни вопросов нравственно-этических. Остались только дураки и дороги, если можно считать дорогой грязищу непролазную. Изменилась и очередность визитов, наносимых Чичиковым.

Сначала идут Манилов, Собакевич и Плюшкин, которые, как ни крути, а продали коммерсанту искомый товар и честно держали язык за зубами, затем - Ноздрев, первая роковая ошибка Павла Ивановича, и Коробочка, на которой он подорвался.